Александр Петлюра — художник и коллекционер. В конце восьмидесятых он стал одной из самых заметных фигур московского андерграунда: в 1991 году основал сквот «Свободная академия искусств» и ставил перформансы с участием вещей из личной коллекции. Вместе с Пани Броней, одной из главных участниц его акций, он выступил в 1998 году в Лондоне на авангардном конкурсе «Альтернативная мисс мира», где Пани Броня и победила. Сам он, однако, выбирает для себя слово «исследователь». Эту идею развивает одна из его последних выставок в Тарусе, которая называлась «Я — исследователь человеческих отходов». Со студенческих лет он собирает вещи, которые были в употреблении: одежду, обувь, аксессуары и многоe другое. Находит он это все в комиссионных магазинах, на рынках, чердаках и помойках. Мы расспросили Александра о его знаменитой коллекции, дочерях, желании одушевить неодушевленные предметы — и, конечно же, предложили собрать образы из вещей Garderobe FW26/27.

— Говорят, в 1980-е вас прозвали Петлюрой из-за того, как вы одевались: папаха, трость, старое пальто с рынка. Каким был тот образ и как вы находили вещи для него?

— Первично красивыми вещами, бывшими в употреблении, неважно какого года, я увлекся в Харькове. Я стал ходить по комиссионным магазинам. Когда местные продавцы увидели, что я купил старое пальто с бархатным воротничком и вензелями на желтых карманах, сразу сказали: «О, молодой человек, вам так идет, вы так разбираетесь. Папахой не интересуетесь?» Они поняли, что я старьевщик, театральщик. Так я купил папаху 1918 года. И с того момента я попался на крючок. Привез оттуда огромное количество вещей с собой в Москву. В Харькове то на меня смотрели как на е******о, а в Москве сразу модники приняли за своего. Только в метро всегда докапывались. Воспринимали как провокацию. Для этого я потом приобрел еще и трость. Залил ее свинцом, чтобы п*****ь всех, кто до меня д******я. Ну вот и все.

— Это правда, что в вашей коллекции 3000 пар обуви (и столько же аксессуаров), 1500 костюмов и платьев? Если да, то где вы все это храните? И как вы принимаете решение о том, чтобы та или иная вещь присоединилась к остальным?

— У меня всегда были лабораторные пространства, которые я арендовал (и делаю это до сих пор). Это мой собственный музей, склад и хранилище. Я создал ячейки, куда складываю вещи, чтобы не запутаться. Эта система привиделась мне, когда я еще был студентом Строгановки. Тогда я часто ездил на Тишинский рынок, и чтобы не сойти с ума, решил придумывать ячейки с разными названиями: «Солнечные цветы», «Последнее танго», «Красная гвардия»… Ячейки, ячейки, ячейки… Каждый раз, когда меня что-то штырит, я придумываю очередную ячейку и складываю туда вещи. 

Так родился мой главный проект «Империя в вещах». Я создавал его 25 лет, а показал впервые в 1999–2000 годы в московском клубе «Дом». Он состоял он из 12 частей — каждая соответствовала темам-периодам, на которые я поделил всю советскую историю. Серия перформансов в течение года проходила с периодичностью раз в месяц и сопровождалась подробной видеодокументацией и фотографиями — своеобразными «живыми иллюстрациями к эпохам». Потом «Империя в вещах» была представлена в Берлине, Дюссельдорфе и Вене. А в 2009 году по мотивам проекта собрана инсталляция «От белого до черного» в рамках Биеннале современного искусства «Русское безумие» в Валенсии под кураторством Роберта Уилсона, Питера Гринуэя и Эмира Кустурицы. 

В моей мастерской сейчас много лишнего, от чего надо избавиться, но сейчас я работаю над новой ячейкой с синим, желтым и красным цветами. На нее я отвечу проектом через какое-то время. Через десять, пять, три года… Пока не знаю, когда точно. 

— Есть ли у вас вещь, которую вы носите так много лет, что она уже стала частью вас?

— Я до сих пор ношу это пальто с желтыми кармашками. Каракулевая папаха — только на выход, раньше чаще надевал. Еще есть ботинки из комбинированной кожи и фетра, теплые, зимние, с застежками на бок, как у Остапа Бендера в фильме «Золотой теленок». Есть краги или, скажем, галоши для полного образа старьевщика, который раньше вызывал исключительно раздражение. Сейчас не время провокаций, можно хоть голым в метро ходить, и всем будет п****й. Именно в это пальто я бы оделся для своего финала, для презентации, репрезентации… Получается, это и есть мой главный, как сейчас говорят, лук… чеснок?

— Как думаете, повлияло ли ваше отношение к одежде на то, как одеваются ваши дочери? И есть ли у них вещи из вашего гардероба?

— У меня четыре дочери — Симона-Ксения, Ульяна, Аврора и Юнона-Александра, и впереди вопрос, кому доверить мою коллекцию. Я стараюсь беречь ее для разрушения, созидания, понимания и наблюдения… Я очень храню и буду хранить коллекцию для своих девочек. 

Был у меня свитерок Жан-Поль Готье, кашемировый, черный, проеденный молью в Париже. Ксюша так стеснялась, когда я приходил за ней так в школу, а лет через пять попросила себе. Не помню, вернула она мне его, нет... Либо где-то в моих запасниках доедает моль свитерок этот. Ксюша одевается очень своеобразно. Возможно, она как раз и будет ходить в том самом моем пальто. А, нет, я же решил, что заберу его с собой... Но у меня есть еще два похожих пальто индивидуального пошива, типичных для предпринимателей, купцов, интеллигенции. Надеюсь, Ксюша что-то заберет себе — если не пальто, то платья, у меня их огромное множество.

— Что для вас важнее в одежде: история, крой или то, как в ней себя чувствуешь?

— Три в одном. И то, и то, и то.

— Какую вещь из личной коллекции вы бы никогда дали напрокат для киносъемок? Как-то вы говорили, что иногда так делаете. 

— Чем-то я могу поделиться. Но столбовые вещи, которым уже по 40 лет, даю только примерить, уподобиться с их помощью моему стилю, но не носить. Владимиру Сорокину что-то давал, Ролану Быкову… То есть личностям.

А что касается кино… Я никому не даю вещи из личного архива и обувь тоже не даю. Потому что обувь — это мой главный конек, она ждет моего высказывания. Но чем дальше, тем больше мне вообще ничего не жалко. Я бы все бросал, сжигал, оставил бы только самое важное, что я безумно люблю. Все имеет право исчезнуть, но обувь должна остаться, как мой большой путь.

— У вас была выставка, которая называлась «Я — исследователь человеческих отходов». Почему именно исследователь, а не художник или коллекционер?

— Ну какой я художник или коллекционер? Я просто по мусоркам собирал объекты. Этот проект появился в пандемию. Люди засели по домам, будучи ограниченными в передвижениях, начали делать ремонт и выбрасывать горы ковров (таджикских, узбекских — очень дорогих, на самом деле), красивую мебель, доставшуюся от бабушек и дедушек, старые зеркала в багетиках, окладиках. Я просто стал это все собирать и свозить в одно место.

Я собирал «человеческие отходы» именно в городе Таруса, где у меня дом с 1995 года. И так вышло, что где я живу большую часть времени, там всегда и работаю. Для тотальной инсталляции я заполнил своими находками два этажа расселенного коммунального дома. В одном помещении завесил коврами потолок, а зеркала положил на пол. До пандемии я находил в Тарусе сундуки, различные красивые объекты — ими я заполнил еще одну комнату. Мне попадалось огромное количество аквариумов, я забирал их и хранил внутри все, что находил на чердаках, в сараях. Старинные инструменты, аптечные флаконы, обувь с торчащими гвоздями и открытыми языками… Я разложил все, что нашел за эти 30 лет, по своим ячейкам. Хотелось из мусора сделать некое концептуальное высказывание. Такой язык я выбрал для разговора.

— Самый необычный подарок, который вы делали в жизни?

— Я не умею дарить новые и современные вещи. Я очень долго сижу и думаю: отдать / не отдать, отдать / не отдать. Кажется, можно, но нельзя. Потом решаюсь и дарю. И через неделю начинаю переживать, что я подарил. Но через месяц уже забываю. Это всегда самое сложное — вытащить из своей коллекции какую-то редкость. Я могу уже направляться к двери, нести в руках подарок, потом вернуться и поменять его. 

— Чему вас научили вещи, чего не смог дать ни один человек? 

— Я до сих пор не могу ответить на этот вопрос. Я в пути. Этот склад — единственное, чему меня никто не мог научить. Меня научили мой собственный путь, исследования, личные переживания и чувство боли за то, что та или иная вещь когда-то была заброшена, хотя ей еще можно дать продолжение, сказать что-то людям через нее. Я желаю, даже не так, мечтаю одушевить этот неодушевленный мир, чтобы он воздействовал как-то эмоционально на потребителя, на человека, который просто выбрасывает семейные реликвии, способные принести кому-то пользу. Вот так я перенес эту боль вместе с этими вещами. И до сих пор пытаюсь своим опытом доносить ее до других. Каждую вещь, даже маленькую какашку или ржавый гвоздик можно применить. Я много чему нахожу новое прочтение, просто нужно уметь смотреть на вещи по-другому.